Таинственное мутное создание
фигня на самом деле.
Но если уж хоть что-то из начатого сподобилась закончить, лучше выложить, что ему на диске пылиться?)
драблы по ОЭ. по драблу на каждого повелителя, тема - "огонь". Была изначально. потом меня понесло. И в процессе развился фетиш на румяные щечки. и мне очень стыдно, да...но интересно)
Рокэ, Робер, Ричард, Валентин
***
Рокэ постоянно приходилось сдерживать свой темперамент. Внутри него сверкали искрами огни любопытства. Он всегда был смышлен и быстро понял, что слишком мало на свете людей, которые могли бы терпеть его по малости лет жестокие шутки, едкие замечания и разнообразные выходки. Разве что семья, особенно отец. Хотя он-то понимал, он сам был таким же. Немногие могли угнаться за Росио в учебе, любви, драке и прочем, за что он брался. Рокэ сам не помнил, когда впервые почувствовал свое одиночество, но оно, холодное, следовало за ним попятам и не отпускало. Впрочем, лишь помогая чувствовать свою исключительность.
А потом ему стало скучно. Время, опыт, вино и одиночество заставили внутренний огонь немного приугаснуть, тот перестал своими искрами покалывать пятки, заставляя куда-то бежать и что-то делать. Появилось чуть больше времени, чтобы все спокойно обдумать за бокалом и покопаться в себе. Не то, чтобы это принесло много радости, только осознание, сколь многих незаслуженно обжег, сколь для многих его пламя оказалось фатальным. Огонь Рокэ превратился в пожирающее сердце чувство вины и сожаления об упущенных возможностях, оружие обратилось против своего владельца. Впрочем, этого яростного огня все же хватает, чтобы согреть пару-тройку человек, что не боятся идти бок обок с Вороном. Одиночество все так же прячется за двумя стенами верным спутником, но теперь есть кому его отогнать.
***
Будучи одним из младших детей в большой семье Робер с детства привык к относительной свободе. Если сравнивать требования, предъявляемые к нему родителями и дедом с требованиями, предъявляемыми ими же к старшим братьям, то сравнение было бы не в пользу последних. Старших пичкали поучениями, как должны вести себя настоящие герцоги Эпине, тогда как Роберу почти наверняка предназначалась участь так и прожить всю жизнь виконтом Эр-При, либо самостоятельно заработать титул на военном поприще. Им занимались меньше, и посему больше времени он мог тратить на свои маленькие потребности и прихоти – оружие, женщин, лошадей. Если было слишком много энергии, Робер выплескивал ее в одном из этих занятий. Был ли он весел или грустен, раздражен или влюблен, подавлен или переполнен энергией – Иноходец всегда имел возможность поговорить с хорошим собеседником, напиться, поохотиться, пообщаться с какой-нибудь девушкой или вызвать кого-нибудь на дуэль. Ему, в сущности, не о чем было беспокоиться, не о чем терзаться. Служба в Торке мало изменила положение вещей. А вот Ренкваха все перевернула, и Робер лишь с течением времени понял суть этих изменений в себе самом. Его внутренний огонь, ровное гудящее пламя загнали внутрь и попытались притушить боль от потери и вдруг легшее на плечи Робера чувство ответственности за непрожитые жизни братьев и оставшуюся семью. Чуть позже к общей чаше его ответственности прибавилось беспокойство об Альдо, который был куда более беспомощным, чем он сам о себе думал. А пламя внутри Иноходца никуда не делось, оно, воплотившись в ту самую «ответственность», начинало потихоньку пожирать владельца.
В конце концов, Робер стал сам себе напоминать вулкан с тонкой корочкой застывшего камня над морем кипящего огня и, в глубине души, он совсем не удивился, когда тонкий лед его самоконтроля стал трескаться, выпуская горячий пар и кое-что поопаснее на всех неосторожных и виноватых. Лошадь может взбунтоваться, вулкан может проснуться. Жаль только, что последствия гнева стихий приходится разгребать людям. После своих вспышек Эпине было жалко (иногда) даже разбитую лютню. Хотя в глубине души он злорадствовал. Его пламя, темная часть Робера, злорадно усмехалось миру.
***
В первый раз Ричард ощутил смущение и стыд, когда нашел некую ночную рубашку с таинственными пятью отверстиями. Он бы так ничего и не понял бы сам, но глядя на Ларака-старшего, заметно покрасневшего при вполне невинном вопросе Дикона «а зачем нужна эта дырочка, дядя Эйвон?», мальчик интуитивно понял, что спросил что-то не то. Ларак тогда торопливо выдернул из рук Ричарда рубашку, запихнул ее в сундук и отвел Рика вниз, чтобы тот тренировался с капитаном Рутом. С тех пор прошло много времени, и Ричард почти забыл о том случае, но его до сих пор было легко смутить и заставить краснеть. Впрочем, это ему удивительно шло.
Едва ли такая мелочь, как румянец, могла повлиять на вердикт и мнение о юноше столь проницательных господ, как Рокэ Алва, Эмиль Савиньяк, Марианна Капуль-Гизайль, Катарина Оллар… Но чувства, о которых он свидетельствовал – стыд, смущение или гнев – заставляли их сочувствовать и даже чуточку доверять несчастному юноше, почти сиротке, но столь трогательно серьезному и целеустремленному… Что и говорить, горяченный румянец, заливающий иногда еще по-детски пухлые щечки герцога, замечательно ему шел. И когда Ричард, хоть и не растерявший с возрастом своей внутренней пылкости и порывистости, подрос, окреп и научился прятать собственное смущение за несколькими масками, подцепленными у других людей, то это немногие оценили. Казалось бы, мелочь – румянец. А без него стали заметней столь много недостатков. Хотя внутри Ричарда горел все тот же огонь, что и раньше, тот же, что выплескивал на его щеки красноту румянца и оттенял им чужую холодность и искушенность.
***
Вальхен всегда был спокойным, внимательным и трогательно серьезным ребенком. Не по-детски серьезный взгляд из-под темных ресниц, ярко выделяющихся на бледном узком личике, обрамленном темными волосами. Большинству взрослых сразу же, как увидят, хотелось его обнять, потискать, напоить горячим сладким чаем, чтобы этот хрупкий ледяной мальчик согрелся, разрумянился, улыбнулся. Впрочем, что у Приддов всегда получалось – так это создать нужную атмосферу. Обычно – атмосферу холодной сдержанности и едва ли не чопорности. Потому большинству взрослых гостей приходилось оставлять свои желания при себе и потому так получилось, что видевших Валентинов румянец можно было бы пересчитать по пальцам одной руки. Хотя это совсем не означает, что в Валентине не было огня. Просто в детстве ему не нужно было гореть самому, пока рядом был Джастин. Внутреннего пламени старшего брата всегда хватало на двоих, младший лишь преломлял и отражал его, был тенью, луной при своем солнце. Сколько раз обитателям поместья Васспард случалось видеть, как двое юношей гуляли в саду, сидели в библиотеке или же упражнялись со шпагой – Юстин, звонко смеется или взахлеб что-то рассказывает, а Валентин смотрит на него, время от времени вставляет короткие фразы, часто мягко улыбается… Иногда Валентин тоже смеялся, и всякий раз это случалось рядом с Джастином. Неудивительно, что для него таким ударом была смерть брата – ведь сердце старшего билось практически за двоих и будто бы для двоих. Но нет худа без добра, хотя не стоит говорить это Валентину. Именно смерть брата позволила Вальхену вырасти и развиться в кого-то нового, целостного. Именно смерть в конечном итоге разожгла в глазах Валентина холодное лиловое пламя. Не удивительно, что юноша был с этой дамой и ее слугами «на ты», такое близкое знакомство, да и общих знакомых…
Но если уж хоть что-то из начатого сподобилась закончить, лучше выложить, что ему на диске пылиться?)
драблы по ОЭ. по драблу на каждого повелителя, тема - "огонь". Была изначально. потом меня понесло. И в процессе развился фетиш на румяные щечки. и мне очень стыдно, да...но интересно)
Рокэ, Робер, Ричард, Валентин
***
Рокэ постоянно приходилось сдерживать свой темперамент. Внутри него сверкали искрами огни любопытства. Он всегда был смышлен и быстро понял, что слишком мало на свете людей, которые могли бы терпеть его по малости лет жестокие шутки, едкие замечания и разнообразные выходки. Разве что семья, особенно отец. Хотя он-то понимал, он сам был таким же. Немногие могли угнаться за Росио в учебе, любви, драке и прочем, за что он брался. Рокэ сам не помнил, когда впервые почувствовал свое одиночество, но оно, холодное, следовало за ним попятам и не отпускало. Впрочем, лишь помогая чувствовать свою исключительность.
А потом ему стало скучно. Время, опыт, вино и одиночество заставили внутренний огонь немного приугаснуть, тот перестал своими искрами покалывать пятки, заставляя куда-то бежать и что-то делать. Появилось чуть больше времени, чтобы все спокойно обдумать за бокалом и покопаться в себе. Не то, чтобы это принесло много радости, только осознание, сколь многих незаслуженно обжег, сколь для многих его пламя оказалось фатальным. Огонь Рокэ превратился в пожирающее сердце чувство вины и сожаления об упущенных возможностях, оружие обратилось против своего владельца. Впрочем, этого яростного огня все же хватает, чтобы согреть пару-тройку человек, что не боятся идти бок обок с Вороном. Одиночество все так же прячется за двумя стенами верным спутником, но теперь есть кому его отогнать.
***
Будучи одним из младших детей в большой семье Робер с детства привык к относительной свободе. Если сравнивать требования, предъявляемые к нему родителями и дедом с требованиями, предъявляемыми ими же к старшим братьям, то сравнение было бы не в пользу последних. Старших пичкали поучениями, как должны вести себя настоящие герцоги Эпине, тогда как Роберу почти наверняка предназначалась участь так и прожить всю жизнь виконтом Эр-При, либо самостоятельно заработать титул на военном поприще. Им занимались меньше, и посему больше времени он мог тратить на свои маленькие потребности и прихоти – оружие, женщин, лошадей. Если было слишком много энергии, Робер выплескивал ее в одном из этих занятий. Был ли он весел или грустен, раздражен или влюблен, подавлен или переполнен энергией – Иноходец всегда имел возможность поговорить с хорошим собеседником, напиться, поохотиться, пообщаться с какой-нибудь девушкой или вызвать кого-нибудь на дуэль. Ему, в сущности, не о чем было беспокоиться, не о чем терзаться. Служба в Торке мало изменила положение вещей. А вот Ренкваха все перевернула, и Робер лишь с течением времени понял суть этих изменений в себе самом. Его внутренний огонь, ровное гудящее пламя загнали внутрь и попытались притушить боль от потери и вдруг легшее на плечи Робера чувство ответственности за непрожитые жизни братьев и оставшуюся семью. Чуть позже к общей чаше его ответственности прибавилось беспокойство об Альдо, который был куда более беспомощным, чем он сам о себе думал. А пламя внутри Иноходца никуда не делось, оно, воплотившись в ту самую «ответственность», начинало потихоньку пожирать владельца.
В конце концов, Робер стал сам себе напоминать вулкан с тонкой корочкой застывшего камня над морем кипящего огня и, в глубине души, он совсем не удивился, когда тонкий лед его самоконтроля стал трескаться, выпуская горячий пар и кое-что поопаснее на всех неосторожных и виноватых. Лошадь может взбунтоваться, вулкан может проснуться. Жаль только, что последствия гнева стихий приходится разгребать людям. После своих вспышек Эпине было жалко (иногда) даже разбитую лютню. Хотя в глубине души он злорадствовал. Его пламя, темная часть Робера, злорадно усмехалось миру.
***
В первый раз Ричард ощутил смущение и стыд, когда нашел некую ночную рубашку с таинственными пятью отверстиями. Он бы так ничего и не понял бы сам, но глядя на Ларака-старшего, заметно покрасневшего при вполне невинном вопросе Дикона «а зачем нужна эта дырочка, дядя Эйвон?», мальчик интуитивно понял, что спросил что-то не то. Ларак тогда торопливо выдернул из рук Ричарда рубашку, запихнул ее в сундук и отвел Рика вниз, чтобы тот тренировался с капитаном Рутом. С тех пор прошло много времени, и Ричард почти забыл о том случае, но его до сих пор было легко смутить и заставить краснеть. Впрочем, это ему удивительно шло.
Едва ли такая мелочь, как румянец, могла повлиять на вердикт и мнение о юноше столь проницательных господ, как Рокэ Алва, Эмиль Савиньяк, Марианна Капуль-Гизайль, Катарина Оллар… Но чувства, о которых он свидетельствовал – стыд, смущение или гнев – заставляли их сочувствовать и даже чуточку доверять несчастному юноше, почти сиротке, но столь трогательно серьезному и целеустремленному… Что и говорить, горяченный румянец, заливающий иногда еще по-детски пухлые щечки герцога, замечательно ему шел. И когда Ричард, хоть и не растерявший с возрастом своей внутренней пылкости и порывистости, подрос, окреп и научился прятать собственное смущение за несколькими масками, подцепленными у других людей, то это немногие оценили. Казалось бы, мелочь – румянец. А без него стали заметней столь много недостатков. Хотя внутри Ричарда горел все тот же огонь, что и раньше, тот же, что выплескивал на его щеки красноту румянца и оттенял им чужую холодность и искушенность.
***
Вальхен всегда был спокойным, внимательным и трогательно серьезным ребенком. Не по-детски серьезный взгляд из-под темных ресниц, ярко выделяющихся на бледном узком личике, обрамленном темными волосами. Большинству взрослых сразу же, как увидят, хотелось его обнять, потискать, напоить горячим сладким чаем, чтобы этот хрупкий ледяной мальчик согрелся, разрумянился, улыбнулся. Впрочем, что у Приддов всегда получалось – так это создать нужную атмосферу. Обычно – атмосферу холодной сдержанности и едва ли не чопорности. Потому большинству взрослых гостей приходилось оставлять свои желания при себе и потому так получилось, что видевших Валентинов румянец можно было бы пересчитать по пальцам одной руки. Хотя это совсем не означает, что в Валентине не было огня. Просто в детстве ему не нужно было гореть самому, пока рядом был Джастин. Внутреннего пламени старшего брата всегда хватало на двоих, младший лишь преломлял и отражал его, был тенью, луной при своем солнце. Сколько раз обитателям поместья Васспард случалось видеть, как двое юношей гуляли в саду, сидели в библиотеке или же упражнялись со шпагой – Юстин, звонко смеется или взахлеб что-то рассказывает, а Валентин смотрит на него, время от времени вставляет короткие фразы, часто мягко улыбается… Иногда Валентин тоже смеялся, и всякий раз это случалось рядом с Джастином. Неудивительно, что для него таким ударом была смерть брата – ведь сердце старшего билось практически за двоих и будто бы для двоих. Но нет худа без добра, хотя не стоит говорить это Валентину. Именно смерть брата позволила Вальхену вырасти и развиться в кого-то нового, целостного. Именно смерть в конечном итоге разожгла в глазах Валентина холодное лиловое пламя. Не удивительно, что юноша был с этой дамой и ее слугами «на ты», такое близкое знакомство, да и общих знакомых…
@темы: ОЭ